Наконец я оказался на самом гребне и огляделся. Вокруг были такие же барханы, одни пониже, другие повыше.

Только внизу белела костяная роща, вроде той, которую мы осматривали вместе с Муравьёвым. В небе таяло маленькое серое облачко.

Я спустился к саксауловой роще.

- Волчок! Волчок! - кричал я.

Никто не откликался. В саксауловой роще было пустынно и тихо.

Но в руках у меня была палка охотника, раздвоенная на конце, и с ней я ничего не боялся.

Потом я услышал, что кто-то окликает меня. И увидел слева на бархане Геру Утина с флейтой, а справа, на другом бархане, Муравьёва с увеличительным стеклом и зонтиком под мышкой.

Они решили, что я тоже потерялся.

А я не потерялся! И не думал...

- Если ты не потерялся, почему же ты плачешь? - спросил меня Гера Утин.

- Потому что я не нашёл Волчка, - ответил я.

Смеркалось. Вдали пробежали шакалы и залаяли, заскулили, заплакали за барханами. Голоса их были дикими и злыми.

13

Бахрам и отец бережно перенесли Крестинского в фургон. Охотника уложили на расстеленные одеяла.

Наполнили горячим чаем термос, и теперь мама держала его вместе с аптечкой наготове.

Бахрам завёл мотор. Мы уже попрощались с чайханщиком, который пожелал нам счастливого пути.

И вот тут-то Гера извлёк свою флейту из футляра и заиграл арию Орфея, устроившись на ступеньках чайханы.

- Вы с ума сошли! - сказал Муравьёв. - Мы уезжаем, торопимся, а вы опять со своей музыкой!

Он играл ещё лучше, чем прежде. Музыка его была слышна далеко вокруг. Её нельзя было не слушать. Бахрам выключил мотор и выглянул из кабины. Отец подошёл ближе к Утину, забыв взглянуть на часы. Мама слушала музыку издали. А когда Гера Утин окончил арию, чайханщик подошёл к нему, положил ему руку на плечо и сказал: